La Fille La Moto

Как же было странно возвращаться в минуты, когда она чувствовала себя его соучастником. Соучастником в мелких передвижках его жизни. Они непременно должны были быть небольшими, повседневными и для любого другого совершенно обыденными. А ей было приятно получать в качестве маленьких подарков кусочки его реальности. Прошло несколько месяцев. И вдруг делиться своими обыденностями пришлось Ви. Он так захотел.
Ей же после этого сразу захотелось, чтобы многие вещи не произошли.Она не знала, что ответить и чего-то немного боялась. Но это то же самое, что отказаться надеть самые замчательные замшевые туфли, окрашенные в черно-белые необычно крупные леопардовые пятна, только из-за того, что у них запредельно высокий каблук. Ведь именно его высота делает их еще более желанными. Она поспешила пройти мимо витрины обувного магазина.
Любопытсво победило. Она ответила.
Ее не покидало странное приятное чувство и нарастающее осознание того, что она очень хорошенькая сегодня как девушки на фотографиях начала XX века. В сомнения приводило лишб то, что она, ожидала продолжения.
А еще Виттория точно знала, что иногда у высших сил мы просим того, чего конкретно определить не можем. Получив в результате не то, о чем мечтали, сразу относим желание в категорию "не исполнилось". Но, однажды, она задумалась над тем, что возможно получила нечто более ценное, чем просто материализацию совственной прихоти — определенность или заданную ситуацию, которая могла последовать началом для новых действий, а в ее случае еще давно неизбежно изменила все к лучшему.

Эта весна становилась смой странной весной в ее жизни. Осознание постоянного ожидания временами начинало раздражать и терзать так, что к горлу подступала тошнота, иногда создавало лучшие откровения в ее жизни, но еще не пугало.
Дни пролетали с завидой скоростью, тогда как, вечера и светлеющие ночи растягивались до бесконечности. Все происходило не с ней, но казалось, что кто-то устроил весь этот спектакль для нее, по-этому вмешаться ей было ни в коем случае нельзя, а оставалось только лишь смотреть. Она сидела у кровати укутавшись огромной шкурой белого песца и мечтала об осени. Когда яркие желтые листья испещренные мелкими прожилками и похожие на выделанную кожу уже истончаются и совсем иссушенные и потрепанные ногами прохожих превращаются в пепел. Когда запах позднего лета совсем улетучивается и слышен странный аромат прохлады, оттененный кисловатыми нотками каких-нибудь плодов. Когда она, наконец, сможет надеть ее последнее творение: приталенное угольно черное пальто отороченное снежно белым песцом. На одном из рукавов наряда красовалась огомная муфта. Мех будто переливался россыпью кристаллов. А Ви все грезела об обычных осенних днях, которые казались такими родными и самое главное родными.
Заниматься йогой не хотелось, тело не подчинялось и сил покорить его себе не было, или казалось, что их нет. Она заплакала сидя на кровати. Нет, не горько, а будту извиняясь. Горло все еще саднило. Минуту назад она не захотела любить себя так смело, чтобы перестать жалеть. Она встала и спокойно начала собирать чемодан. Ей предстоял отдых с родителями.

Виттория проснулась рано, но родителей не было. Они наверняка уже наслаждались массажем, она с упоением, показателем которого были закрытые глаза, ела клубнику. По словам бабушки, она взяла эту привычку еще с младенчества. И сейчас, каждый раз наслаждаясь сочащейся розовым соком ягодой, чувствовала, как ей становится спокойнее. И совсем не было странно, как один вечер, проведенный с самыми близкими людьми на свете, сделал ее сильной.

Девушка пристегнула ремень, почти силой отобрала у друга i-touch, и стала выбирать настройки. Решив, что самым подходящим пейзажем будет один с горами и морем. Она начала делать все по инструкции: включила двигатели, выпустила закрылки и убрала тормоза. Она так отчетливо представляла, что поднимает в воздух этот самолет на экране, когда настоящий, в котором она в данный момент находилась, начал отрываться от земли. Ей вдруг стало весело, ведь ей посчастливилось совершить взлет почти по-настоящему. А еще ей не хотелось притворяться взрослой, потому что иногда простые игры приводили ее в больший восторг нежели чем серьезные достижения ее жизни. Откровенно говоря, она вообще любила играть, не соизмеряя соответствие субъекта игры самому действию.
Впервые получилось так, что мечты не смогли предугадать самый лучший расклад. Все получилось однозначно удачнее. Виттория шла большими и расслабленными шагами по парку Тюильри. Ей было неимоверно хорошо от того, что платье ей очень шло. Оно подчеркивало талию, сильно открывало ноги и напоминало авангардную картину написанную акварелью в глубоко синих тонах с нежно фиалковыми разводами и ненавязчивыми сиреневыми отливами. Ее бедра плавно скользили в плоскости и тело подчинялось каждому порыву ее мысли, ему было можно все. В частности идти так плавно, будто она танцевала. Танцевала линиями, мыслями и душой. А потом захотелось шаркать ногами, да так, чтобы на замшевых сапогах оставалась пыль парковой дорожки. Просто потому, что ей было хорошо. Потом ей стало лень, уже потому, что не хотелось проходить мимо этих мгновений бесконтролького счастья. И Ви пошла кататься на крусели, самой сказочной из всех, которых она видела в жизни.
А потом, они смеялись все вместе, гуляли и строили планы, как зайти в бутик Dior и попросить лишь фирменный пакет, чтобы насладиться завистливыми взглядами, смеялись над нелепыми выдумками именитых дизйнеров. Повсюду стоял запах каштанов. Они пили вино, много анжуйского розового и только его, от которого не остается кисловатого послевкусия как после бордосских, от которого все становится легче. Они открывали его вешалкой или ключами, потому что штопора не было и неимоверно веселились из-за этого процесса. Они ели фуа гра и рыбу, которая казалось тает во рту и по фактуре похожа на суфле, потому что готовиться в огромном количесте сливочного масла. И опять запивали все розовым.
В один день Ви и ее друзья собрались в Sacre Coer. Этот собор все считали поразительным местом, но для нее он оказался волшебным.
Она зашла все еще тяжело дыша от долгого восхождения по десяткам ступенек. Но успокоиться не удалось, потому что дух ее перехватило. Огромный, но не давящий неф серого камня будто парил над землей и подобно ему, каждый, кто заходил вовнутрь отрывался от земли. Справа горели большие свечи в крсных подсвечниках матового стекла. Они тоже парили над землей. А Виттория невольно вспоминала о баленизийской медитации 4х братьев, что возникают у тебя с рождения и защищают по жизни. Тут ее друг напомнил, чтобы выходя она не забыла намочить пальцы и перекреститься. А она все еще пребывала в состоянии самой неопределенной ясности и осознания происходящего. Неожиданно заиграл орган, та мелодия показалась ей необыкновенно свободной. В такие моменты она становилась свидетелем колдовства.
Все эти события ее жизни заставляли проснуться, внутри шевелилось что-то трепетное, нежное и сильное. Она ожила. Она престала бояться.

***

Дни никак не хотели наполниться событиями и делами. Постепенно весеннее солнце и запах надежды на новое перетягивали на свою сторону все больше людей ее круга. Все будто хотело перерождения. Слезы чередовались с приятной меланхолией, приятными самоистязаниями, приятным кофе. Все внутри отгораживалось от того, что было снаружи и мягко скучало, немного засыпая от постоянного щебета подруг и той самой весны.
Именно так все должно было закончиться. Полумрак, бегущий по белым рельефным стенам и она лежит на полу, как будто тоже бежала куда-то, но внезапно силы покинули ее, и что-то заставило оказаться на светлом дубовом паркете.
В тот день она слушала "Ариадну" Монтеверди, и вспоминала старые итальянские фильмы. С Орнеллой Мути, которая в порыве истеричного бессилия стала раздеваться пред Чилентано на заправке, героиню Феллини, что купалась в фонтане. И так как "Ариадна" неизбежно ассоциировалась у нее с красным, она предпочла эту гамму и для себя.
Алый подол бирманского шелка хомутал щиколотки и не давал ей улизнуть, а темно-бордовое пальто цепко обхватило талию и щекотало подбородок коричневым мехом роскошного воротника. Обе руки ее были раскинуты в разные стороны, и рукава, с жесткими вставками, зияли темными тоннелями, откуда изящно пытались выбраться тонкие запястья. Хотелось, чтобы пахло маками. Перламутрово белые полосы верхней части платья подступали к ключицам. И полоска тусклого света касалась шеи — меха воротника — потом соскальзывала по ключице в яремную впадинку и терялась в темном пятне ничем неосвещенной стороны ее тела и, наверное, души.
Помимо этого, взгляд невольно натыкался на вязко-багряный ремешок, кровоточащий тонкой струйкой из правого кармана.
Завтра Виттория летела в Париж.

Adele — You make me feel like I am home again


Хотя снег еще и не думал сходить, весна начинала исподтишка подкрадываться. И ее утешало лишь то, что иногда поздним вечером или же когда солнце садилось, и не было очень холодно, если смотреть только на небо, можно было узнать осень.
Она бежала по дороге, поскальзываясь и оглядываясь. Хотя бежать от кого-то, совсем не то же самое, что бежать от себя. Несказанно хотелось домой. Белое полотно улицы, испещренное меланжевыми прожилками росчерков голых веток деревьев, напоминало плохо скроенный мужской пиджак. Все выглядело брошенным в промерзло влажный вечер. Огромный ворот шубы, закрывающий пол лица душил вместе со слезами. Молочно-коричневый с имбирным оттенком мех поблескивал от света фонаря, согревая светло рыжие волосы и частично мысли. Замерзшими пальцами она расстегивала отворот, чтобы вложить туда сверток будто старой бумаги, проколотый в некоторых местах. И все равно улыбалась. А свободный в своей спонтанности ветер трепал перламутро-коричневый палантин и добирался до самого сердца, пытаясь вытащить его наружу. Дальше — поднимался к горлу будто приставленное оружие 18ого века, такое же острое, изящное и печальное как она в этот самый момент. Самое время разрыдаться и молить о пощаде, и она молила, но тщетно. Мысли, образы, профиль.
Угольно-черная дверь открылась быстро, но с отчаянным клацаньем. Ключи звонко ударились о металлический столик. Белоснежная комната полная лаковых поверхностей парила в прозрачной черноте весенней ночи. Только почти бесшумные шаги и шуршание бумаги раздражали спокойные "взгляды" жемчужных отсветов. Она появилась в комнате, все еще не включая свет, поставила строгую вазу цвета маренго на белый, состоящий из прямоугольных секций, столик со вставками лаковой кожи под крокодила. Потом скрылась в ванной.
Тот сверток, что она прятала у сердца, оказался прекрасным букетом чайных роз, их бутоны, словно окунули в шампанское, а потом сбрызнули анжуйским розовым. Цветы естественно распались в предоставленном пространстве вазы. В помещении не было холодно, она подошла к винному шкафу и дверцы матового стекла с рельефным растительным рисунком отворились как в сказке. Хоть слезы и затуманивали взгляд, всхлипывания мгновенно прекратились. Она дышала глубоко и ровно, потому что всегда была уверенна: вино не терпит смятения. Провела рукой по рейкам из настоящего acajou . И вспомнила разговор об обидах. Она думала, что обиды перерастают в ссоры из-за недосказанности, тогда, почему бы ее не исключить? Нет, не ложь, ведь без обмана счастье невозможно, без него нельзя и понять силу любви. Но недосказанность в форме нарастающего недовольства.
В одном фильме говорилось: "Вино никогда не врет". Тот кто это сказал, должно быть, был знаком с пинотажем. Оно пахнет осенью и, как высокомерный мужчина совершенно не терпим к женским капризам, пинотаж не выносит истерик природы. От него либо нещадно несет ацетоном, либо оно опутывает запахом переспелых фруктов и заставляет потерять сознание от специй и шелковой нежности. И хотя его вкус может и не оправдать ожиданий, вызванных ароматом, оно как нельзя вовремя выкладывает правду в момент первого глотка.
Даже накаратовая подсветка шкафа не могла заглушить оттенков жидкостей в бутылках.
Она еще раз вздохнула, сидя на полу и скрестив ноги, отпила немного из открытого пинотажа. И поняла, в чем дело. Недосказанность несвойственна для вина, ведь оно всегда говорит само за себя, а разговор двух людей могут вести самолюбие одного и гордость другого.

***

Ссоры не продолжались бы так долго, если бы виновата была только одна сторона.
Ф.Ларошфуко



Ей вдруг риснилось на рождество, седьмого, что прошел день, за который она прошла столько улиц и переулков, сколько никогда не думала, что смогла бы. 
Каблук коричневых замшевых сапог глухо оставлял позади каждый шаг на раз, два, три, раз,два,три. А ветер нервно теребил шелковый платок на ее шее. Большой угол квадратного полотна с цветами иногда хлестал щеки, нежными охапками алых маков и странных глубоко розовых лепестков неизвестного происхождения. Солнце отчаянно, как на допросе, пыталось посмотреть в глаза. Ей было, что скрывать, и пришлось надеть солнечные очки. Хотя кончики пальцев замерзли, и замшевые перчатки оказались как нельзя кстати. Всё импульсивно кричало о том, что пришла весна.
Он сидел в глубоком кресле холодной сероватой палитры с простыми, но массивными ножками темного дуба, положив ноги на празднично искрящийся стол странной фактуры. Его последняя находка — медная стружка в смоле.
Она уже угадывала барельефы того дома. Простенки которого, расстояния от одного окна до другого, служили убежищами для небольших скульптур девичьих лиц. Каждая из них была для нее почему-то родной. Молодые, струящиеся, они рвались из этой стены к людским чувствам — она просто рвалась в жизнь. Её зрачок был постоянно расширен и пытался обнять ощущения крайностей: счастья, отчаяния, привязанности, граничащей с навязчивой идеей, равнодушия.
Тогда, уходя, она по-детски вызывающе взглянула на него. А потом, в комнате остался только сладковатый и свежий запах утра на Маврикии. Запах, оседая, стал слегка похож на шоколадный.
У нее не получалось учиться на чужих ошибках — из-за быстрого шага дыхание чуть сбилось — это подразумевало безоговорочное принятие чужой жизненной ситуации в качестве заданных параметров к собственной. Но у всех разный путь к любви и разочарованию,
тем мирам, в которых прогнозы чаще всего терпят фиаско.
Он сидел и пристально разглядывал огромную вазу, морской ракушки в смоле, стоящую у окна. Тяжелая, снизу темная и постепенно осветленная, с гладкой поверхностью, состоящей из угловатых лепестков, заболевших духом кубизма. Под настойчивым взглядом слонца, она казалась несуразным сокровищем. Он немного удивился своей уверенности, что на вкус она должна быть ненавязчиво солоноватой и, непременно, чуть острой.
У него не получалось быть терпеливым. Особенно в том случае, когда ему доводилось замечать в поведении людей те ошибки общения, которые он когда-то делал сам. Ему сразу становилось жутко скучно.
Тот дом, по которому она уже успела соскучиться, был совершенно обычным строением в классическом стиле. Но ее неимоверно завораживали совсем неувязывающиеся с общей картиной три фигуры. Под самой крышей, в центральной нише стоял танцующий Шива. А по бокам две погребальные урны. Вот кто знал ответы на все вопросы, а она считала своим главным достоинством способность не искать причин.
Дверь с мягким щелчком открылась. Он привстал в кресле сжимая перламутрово-серый кашемировый плед, тот еще хранил нотки цветочного шоколада.
Она зашла с картонной коробкой песочного-коричневого цвета, перевязанной голубой лентой. И как ни в чем не бывало предложила есть пирожные.

***

per apparire bisogna soffrire

Виттория пила чай, по-турецки скрестив ноги на кровати. Чашка приятно грела руки, а жидкость тепло спускалась вдоль позвоночника, чай пах ванилью, но ненавязчиво сладко, а по-весеннему легко. Во всем лофте горел только один прожектор в углу. Его свет отражался от гладкого черного пола лунной дорожкой. Казалось, что если встать с кровати, можно пойти по черной воде и нечаянно наступить на луну. Пол был глянцево холодным, и не возникало никакого желания покидать теплый остров постели, поэтому ночное светило было в полной безопасности.
Через плотные белые шторы в помещение пытался вломиться мутно-оранжевый свет ночного города. Такая ночь не была подходящей для сна. Для сна годятся осязаемо черные ночи, которые обволакивают своей бархатной тишиной. Вот спать и не получалось. Думать тоже. Оставалось только сидеть и разглядывать стены, части которых,были задрапированы обрезками шелка, будто куски суши на карте. Она купила их в магазинчике недалеко от мастерской, когда там распродавали оставшиеся ткани. Владельцы разорились. Один кусок был разрисован страстными красными цветами, не очень крупными, но хаотично разбегающимися по ткани. Другой — был фиалково-серым с бежевыми мелкими лепестками бог весть чего.
Ее мастерская располагалась на мансарде. Клиентам особенно нравилась люстра, сделанная из массивного старинного кренолина и искусственных цветов. Эта была единственная "вольность" во всем, выдержанном в жемчужно серых тонах, помещении. Кругом на стеклянных столах с высокими ножками лежали меха. Она занималась только мехом. Рисовала эскизы, а портнихи шили.
Сегодня, уходя, Виттория взглянула но почти готовую юбку-карандаш из "пони". Так странно называли коротко стриженную шкуру коровы. Эта была выкрашена в леопардовые пятна, ничуть не казавшиеся вульгарными из-за подходящего размера окраски. Как ни странно, такая юбка не создавалась для завоевательницы городских джунглей. Рисуя ее, Виттория думала только о ласковости. И лишь мечтала о беспощадности. Беспощадности к собственным недостаткам.
Домой она принесла целую связку северо-американских лис. Зайдя в лофт, прямиком направилась к огромной кровати, перевернула бумажный пакет и из него водопадом хлынули тепло коричневые, слегка рыжие, кое-где пыльно-сероватые пушистые шкурки.
А за ними потекли слезы. Слезы-отголоски расставания.
Северина Кесселя представляла свою любовь как пушистого зверька, живущего в ее груди. А Виттория думала, что когда любовь прерывается — зверька убивают. Однажды она сказала: "Моего зверька освежевали". Разрыдалась, а на следующее утро нарисовала замечательную муфту из ореховой норки.
Возможно, ночь нагоняла столь странные мысли. И сейчас она думала, что любовь приносит столько же боли, сколько выделка настоящего меха. Но проводя рукой по неимоверно мягкой лисьей шкурке, которая струилась сквозь пальцы, подобно мельчайшему из песков Сахары, она не могла ни чувствовать нежнейшего удовольствия и тепла, пусть даже от воспоминания той любви, что прошла.

Она стояла в триконасане, позе треугольника, и очень хотела расположить все части тела в одной плоскости, и у нее получалось, хотя непослушное правое бедро так и норовило выбиться из общего положения. Окно в помещении было открыто, и на улице шел дождь. Поэтому по всему залу распространялся такой приятный запах мокрой зелени. Было начало сентября и создавалось обманичивое впечатление преддверия лета и майских гроз. Но любой, кто набирался терпения и ждал всего неделю, легко убеждался в обратном. Осень и весна всегда казались ей самыми неоднозначными временами года, в своем стремлении немного подражать друг другу, поэтому умевшими ловко маскироваться одно под другое.
В правом дальнем углу зала горел один сценический проежектор. Он выхватывал только отдельные изгибы тела. Свет его не казался разоблачающим и требовательным, как если бы он смотрел на героя, находящегося на помосте. А все потому, что незамаскированная кладка стен, окрашенная черным и дождливо-сероватый вечер наполняли помещение дымкой сосредоточенной задумчивости.
Виттория приходила сюда, чтобы думать только о себе. О себе в контексте своего тела. И было совсем неудивительно, что иногда ей достаточно сложно удавалось сосредоточиться на этом процессе. По причинам хорошо изветным любой молодой девушке — очередному увлечению. Но как ни странно, именно в данном случае и в данный момент ее больше завораживали шум дождя, аромат мокрого асфальта, свое ровное дыхание, которое сбивалось только от желния вдохнуть поглубже особой вечерней осенней свежести, такой очаровательной и непредсказуемой.
Ее черный обтягивающий комбенизон из чистого хлопка позволял увидеть все намерения ее мышц. Она чувствовала, что там, где были вырезы на ребрах и кружевные вставки, ей было холоднее, нежели чем всему телу. Эти островки золотистой кожи чувствовали лучи прожектора и он, выхватывая их из черного фона, заставлял светиться. Ей не хотелось сливаться с угольным обрамлением комнаты, как не хотелось сливаться с мечтами об этом человеке. Что для любого хоть на миг забывающего о том, что фантазии это маневр ума, уводящий нас от реальности, могло превратиться в дорогу досадно сладких разочарований.
Тогда она достаточно легко отразила посягательство на свое душевно-ментальное равновесие. Но не учла тому, что для любой системы естественно не перманентно в нем находиться, а постоянно к нему стремиться. Чему судба ее и поспешила научить, найдя того, кто возымел на нее большее воздействие.

В Лондоне у всех есть любимые бутики, ее любимый назывался Национальная галерея и первой "покупкой", хоть и в мечтах, но очень отчетливо числился пейзаж на побережье Тэо Ван Рассельбергера. В Лондоне у всех есть любимые скамейки, где приятно попить кофе, или просто насладиться "dolche far niente", или подумать, ее находилась в Британском Музее. После занятий Виттория прямиком направилась туда. Было так по-детски весело идти по улице и осознавать, что здесь ни одно из этих аккуратных зданий с трехступенчатыми крылечками не может похвастаться знакомством с ней, что присваивало ей статус инкогнито. Вдоль улицы, похожие на гвардейцев были посажены деревья, около высокой кованой ограды продавали сладкие булочки, а на ступеньках, около входа было много народу. Она хотела сохранять чопорное и немного надменное выражение лица, чтобы не казаться похожей на толпы туристов, растерянных и желающих посетить за один день невероятное количество достопримечательностей, чтобы обладать сомнительной возможностью пощеголять перед друзьями и коллегами. Тут же шатались уставшие подростки, приехавшие на экскурсии группами, умирающие от скуки и жажды добраться до ближайшего шопинг-центра и потратить все те карманные деньги, что дали им родители с собой.
Она поднималась по ступенькам парадного входа, стараясь сделать это ловко, легко и непринужденно. Плечи ее платья, насыщенного синего цвета, были расшиты тысячами мелких бисеринок фиолетового, голубого, синего цветов, с розовыми, желтыми вкраплениями бусинок и нескольких "стеклянных осколков" цвета фуксии. Вторя ее дерзкому настроению, короткий рукав заканчивался кромкой из пуха и небольших перьев, которые щекотали ее руки пока Ви поднималась.
Ее обдало прохладой. В этот раз не хотелось поднимать глаза, проходя через колоннаду, чтобы сделать впечатление еще пронзительней. Преодолев это небольшое подобие холла, она, наконц-то, разрешила себе поднять глаза и полностью окунулась в пространство. Пространство, которое сверху донизу было наполнено рассеянным, но не бестелесныным, белым светом. Он казался осязаемым, словно самый светлый мрамор превратили в невесомые частицы и влили сюда ровно одну треть нежнейших солнечных лучей.
Она быстрым шагом преодолела длинный зал, оставляя позади только гул каблуков. От того, что так быстро поднималась по лестнице, Ви начала немного задыхаться. Преодолев последнее ступени, резко свернула налево и побежала к свободной лавочке, тем самым нарушив спокойствие даже изваяний Абсолюта. В зал Древней Индии ей нравилось приходить тогда, когда нужно было вспомнить, что истинная мудрость живет только в тебе самом.
Недавно, на занятии по йоге, после интенсивных физических упражнений, ее попросили представить себя, но ту что живет где-то внутри. По правде говоря она уже и сама думала над этим образом и ей хотелось чтобы это выглядело примерно так: просторный зал с паркетной доской шоколадного цвета, дерево в некоторых местах протерлось, но было начищено воском до блеска, в нем еле уловимой рябью отражались огромные арочные окна. А посмотрев на стрены цвета шампань, проводились ассоциации с кисло сладкими пузырьками игристого напитка. Она представляла, как плавно двигается, рассматривая свои движения в зеркале, как отслеживает правильность наклона головы, оценивает изящество, исправляет неточности. Все для достижения совершенства.
Но тогда, закрыв глаза она не увидела ничего из того, что представляла. Расстроилась, пытаясь побороть разочарование Ви пришлось заставить себя успокоиться и попытаться просто получить удовольствие от того, что сегодня асаны получались у нее на удивление безболезненно и естественно. И только она привела дыхание в порядок так же естественно она увидела маленький черный зал, полумрак и что-то сосотоящее из золотых, ярко розовых и синих росчерков. Оно двигалось легко, будто летало, стремительно и оставляло за собой шлейф ярких красок, который освещал тот крохотный зал. Это была она.
Она пыталась вспомнить, каким чакрам соответствовали эти цвета. Получалось что ….На том занятии ей открылась часть собственного сознания, и почувствовав это однажды, она понимала, что будет стремиться достигнуть таких "откровений" каждый раз, оставаясь наедине с собой.
Вставая со скамейки она подошла к богу танца. Следовало отдатьему должное, он умудрялся сохранять равновесие, стоя на теле, одного из убитых чудовищ, что не нарушало его баланса. У нее появилась смутная надежда, что она была близка к тому же. И еле уловимая улыбка осталась бы незамеченной, если бы не сочный Coco Roug.

И вот уже город из незнакомого и по-осеннему пряно грустного превратился в родной. Они уже шли по набережной, а через Темзу виднелся Лондон Ай. Было поздно он горел голубыми огнями. Ей чудилось, что на железные конструкции нанизали десятки звезд с неба, таких хрупких и способных в любую минуту превратиться в пыль. Ви словно опъянела от танцев, огромного количества людей, громкой музыки и коктейлей. Сейчас свежий прозрачный ночной воздух делал воспоминания тех чувств еще более острым.
Как вспышки в голове возникали его нежные, но настойчивые прикосновения, быстрые движения и учащенный ритм баса, который в те мгновения заменял сердце.
Дыхание замирало, губы уже саднило от поцелуев, но все было просто. Откуда-то издалека ей послышались голоса друзей, но пока не хотелось вырываться из его объятий. Потом она остановилась, поцеловала его в последний раз. Скорее всего последний как в ее, так и его жизни, и направилась к выходу. Ее итальянские друзья ждали уже там, один накинул на ее плечи тренч.
И тут Виттория почувствовала, что кто-то придерживает ее за локоть, это был он. Но теперь она увлеклась беседой, своим по-детски заразительным смехом, шутками друзей, спокойно отойдя Ви улыбнулась ему на прощанье.
А потом она и ее итальянская подруга шли по Трафальгарской площади, они говорили о бывших бойфрендах, о том, как приятно влюбляться и как необходимо знать, что некоторые влечения никогда не перерастут в чувства.
В Night Bus 97 она положила свои светло голубые мокасины из нежнейшей замши на соседнее сиденье, прислонилась к стеклу и не заметила как уснула до самого Хаммерсмита.
Она иногда открывала глаза, видела мелькающие витрины с викторианской мебелью на совремнный лад, стекло холодило лоб. Виттория представляла, как однажды вернется в такой же прохладный вечер в эти декорации, надев длинное платье в пол от Dior цвета умопомрачительной фуксии. Ни одно из платьев в мире не могло быть таким раскованным и одновременно мгновенно лишать любого мужчину надежды на что-то большее, нежели чем сочувственную улыбку.
Девушки иногда переглядывались и улыбались, каждая — собственным воспоминаниям и было так приятно, что не нужно было говорить, чтобы это понять.

***

Самолет совершил посадку в аэропорту Хитроу, шофер уже ждал у выхода с табличкой. Было зябко. Кожа ее загорелых длинных ног покрывалась мурашками. А белые короткие шорты и белоснежный свитер накинутый на плечи делали ее похожей на девушку с яхты, которая по ошибке забрела в аэропорт.
Она натянула пуловер и села в машину. Обе стороны дороги обрамляли сонные деревья, с желтыми листьями или вовсе без них, а было только начало августа. Листья кружились на дороге, поднимаемые вихрями воздуха от проносящихся машин.
И все-таки солнце выглядывало на несколько секунд, пытаясь ее подбодрить.

Её лето неотвратимо подходило к концу, и наступало время обычной жизни в городских джунглях, с их дикой радостью и периодической хандрой, к которым она так привыкла и по которым даже соскучилась.
Но сейчас Виттория стояла на теплом песке и разглядывала свои соломенные тапочки с разноцветными бусинами, которые блестели на солнце. Их подошва из соломенной циновки где-то немного потрескалась, совсем не портя их развязно-пляжного вида.
Девушка посмотрела на небо, оно оказалось самого прекрасного голубого цвета, такого легкого и чуть застенчивого. В очередной раз оглянулась и посмотрела на этот теплый песчаный остров, где ей пришлось пережить столько счастливых моментов этого лета. Бывает так, что ты вспоминаешь те времена, когда не было никаких будоражащих событий. Время, бесценное в своей безмятежности и нежной меланхолии, когда все просто спокойно, даже вода не волнуется, а лишь идет нежной рябью от легкого и теплого ветра, который будто шепчет своим нежным голосом, что эти моменты ты еще будешь вспоминать. Но тут подул прохладный ветер с севера. Он еще нес с собой остатки вчерашнего южного бриза, зной земли, но все это было уже вчера.
Вдруг звон стекла. Ее отец разбил пустую бутылку из-под шампанского. Пора уезжать. Опять порыв ветра, который так настойчиво говорил о неизбежности отъезда.
Героиня одной из ее любимых книг всегда уходила с северным ветром, похоже и Виттории придется последовать ее примеру. Она залезла в катер, когда ее родители уже были на борту и разговаривали о том, как быстро летит время.
Опять предстоял отъезд, но что же делать, если дом — там, где сердце, а ее сердце пока предпочитало мотаться по свету.

La Fille La Moto

У нее было одно универсальное лекарство, которое принималось, когда ей было сложно уживаться с собой и окружающими, невыносимо тяжело признать свое бессилие или банально неприятно принять то , что «he is just not that into you». Она находила свой i-pod и включала the killers и…неприменно представляла, как садится на черный спортивный Ducati. Потом она чувствовала потоки воздуха, слышала шум двигателя и видела только то, что было перед ней. И то, что внутри. Остальное не представляло никакой важности в это время. Она становилась свободнее, переставала загадывать, оставляя место для естественного развития событий. Возвращая себя себе, а не миллиону кишащих бесплотных предположений.
Для друзей она была неприемлема или вернее, сложно воспринимаема, в этом образе. Однако даже в своих мыслях ей не хотелось стать кем-то другим и примерить на себя, не свойственный ей, образ крутого байкера. Для такого случая она бы «примерила» замшевые сапоги с матово серебристыми вставками, замшевую кожанку на тон темнее обуви и шифоновое платье с серосиреневыми цветами, которые бы завязала в узел сбоку, выше колена. Такой образ вызова кому-то мог бы показаться блеклым, но все ее riots не были призваны привлечь всеобщее внимание. Они служили для того, чтобы возвращать ей свободу. А «Свободе» Виттории посчастливилось «обуваться» у Ральфа Лорена и пахнуть Kenzo «5,40 на Мадагаскаре».